Психоаналитическая студия

Елены Урбанович

Запись на консультацию:

тел.: +7 (926) 521-36-24
e-mail:
skype: elenaurb1
 
 
 
 
 

Новое на сайте

 

Детские страхи

Детские фантазии

Детская интернет-зависимость

 

Психологическая готовность ребенка к школе

 
 

"Дорогой первоклассник", передача "PRO Жизнь" на ТВ Центр

 

В данном разделе новостей нет.

О галлюцинациях

 

доктор У. Бион

 

Примерам галлюцинаций, с которыми я знаком, не достает точности, необходимой для психоаналитической интерпретации материала. В данной статье я опишу несколько подробных примеров галлюцинаций и представлю результаты своих наблюдений. Надеюсь, мне удастся вас убедить в необходимости и результативности подобного наблюдения за галлюцинаторным процессом.

 

Содержание данной работы немного урезано, и опущена большая часть материала, которая способствовала бы пониманию. Хотел отметить несколько моментов, которые пострадали из-за сокращения. Во-первых, материал для данной статьи взят из практического применения теорий, описанных мной в докладе «Отличие психотических личностей от не-психотических», представленного Психоаналитическому Обществу 6-го октября 1955 года. Я надеюсь, что читатель знаком с данным материалом, а также с моими заявлениями значимости трудов Мелани Кляйн и ее коллег. Во-вторых, я должен отметить, что клиническое описание, хотя и слегка адаптированное, - это результат анализа пациента, которому ранее официально был поставлен диагноз «шизофрения», но сейчас диагноз снят. Прояснению данного случая поспособствовал опыт работы с двумя другими пациентами, также официально имеющими диагноз «шизофрения». Надеюсь, что в моей статье будет представлено достаточно информации для понимания, а сейчас я хотел бы перейти к клиническому описанию.

 

Пациент пришел вовремя, и я попросил, чтобы его проводили ко мне. Он находился у меня в анализе уже несколько лет, была проделана огромная работа. Он зашел без лишних церемоний, меня это не удивило, хотя, как правило, такое «бесцеремонное» поведение было ему несвойственно. Войдя в комнату, он быстро взглянул на меня; этот откровенный взгляд появился последние шесть месяцев и все еще оставался чем-то необычным. Я закрываю дверь, он проходит к кушетке, лицом к подушке и моему креслу, стоит, сгорбившись, на согнутых ногах, голова наклонена в сторону кресла, без движений до тех пор, пока я не прохожу мимо, намереваясь сесть в кресло. Казалось, что его движения полностью зависели от моих, и мое намерение присесть в кресло словно отпустило в нем какую-то пружину. Я начинаю садиться в кресло, а он поворачивается влево, медленно, четко, словно боясь что-то пролить или сломать, если совершит стремительное движение. Я сел в кресло, он перестал поворачиваться, как будто мы две части одной заводной игрушки. Пациент замер спиной ко мне, его взгляд упирается в пол в угол комнаты справа от него, который находится напротив него, когда он лежит на кушетке. Секундная пауза, которая, как мне показалось, завершилась подергиванием головы и плеч пациента, но движение было таким легким и быстрым, что я мог и ошибиться. Это было окончанием первой фазы и началом следующей; пациент садится на кушетку и собирается прилечь.

 

Он медленно отклоняется назад, взгляд в пол на тот же угол, потом вытягивает голову вперед и падает на кушетку, словно боясь, что окажется вне поля зрения. Его движения настолько осторожны, словно он боится последствий, если его «поймают с поличным».

 

Наконец-то он улегся; еще пару раз бросил украдкой взгляд и успокоился. Затем он заговорил: «Я проголодался. Хотя я съел сегодня всего ничего, я не должен быть голодным. Нет, все бесполезно, - я больше не смогу ничего сделать сегодня». И замолчал.

 

До этого момента эта сессия почти не отличалась от остальных. Не могу точно сказать, когда среди различных форм начала сессии я начал замечать черты, на которые хотел бы обратить внимание в данном случае. Эта модель всегда присутствовала, хотя скрытая иными чертами, которые, как мне тогда казалось, необходимо было интерпретировать в первую очередь. Постепенное навязывание, и в то же время постоянное повторение модели поведения, которая, когда я ее распознал, оказалась привычной, и была обычной для этого пациента. В настоящий момент я хотел бы обсудить только один момент из общей картины, имеющей отношение к галлюцинациям.

 

Когда пациент взглянул на меня, он присоединил к себе часть меня. Он присоединил это к своим глазам. Позднее я дал ему интерпретацию его мысли, словно его глаза могли что-то высосать из меня. Это что-то было отделено от меня до того, как я сел в кресло, перенесено его глазами и помещено в правый угол комнаты, где он мог следить за этим, пока лежал на кушетке. На это ушло секунда или две. А вздрагивание, о котором я упоминал, стало признаком завершения того действия. Тогда и только тогда начались галлюцинации. Я не думаю, что все это открылось мне из поведения пациента в течение нескольких сессий. Все это проявлялось на протяжении лет и в итоге стало для меня понятным, и пациент со временем подтвердил, что может посредством своих органов осязания как извлекать, так и принимать. Хотел бы это отметить как первый шаг в распознании галлюцинаций: если пациент говорит, что видит какой-то объект, это может означать, что посредством чувств им был воспринят какой-то внешний объект или же, что он своими глазами извлекает какой-то объект; если он говорит, что что-то слышит, это может означать, что он выпускает звук – это не тоже самое, что издавать звук; если он говорит, что что-то чувствует, это может означать, что через его кожу выталкивается, выбрасывается какое-то тактильное ощущение. Понимание того, что глаголы, описывающие восприятие посредством органов осязания, для психотиков имеют двойной смысл, позволяет заметить галлюцинаторный процесс до того, как он даст о себе знать путем более распространенных признаков.

 

Обратимся к содержанию галлюцинаций: что это такое? Сначала мое внимание привлекает объект, который предположительно находится в углу комнаты: я обращаю на это внимание, так как, судя по взгляду пациента, этот объект в большей степени сейчас занимает мысли пациента. Очевидно это враждебный объект: вытеснение его опустошило пациента; его присутствие ему угрожает, вызывает чувство страха того, что сессия окажется бесполезной. Об этом мне говорит то, как он следит за этим объектом, и тот смысл, который лежит на поверхности его несвязных фраз.

 

К тому же я учитываю, чем закончилась наша предыдущая встреча. Пациент был настроен враждебно и боялся, что убьет меня. Мне удалось показать ему, что он отделяет от себя болезненные ощущения, в основном зависть и месть, от которых он хотел бы избавиться, вытесняя их на меня. На этом сессия закончилась. Мелани Кляйн дала объяснение тому, как данный механизм создает пациенту проблемы, порождая страх аналитика, который в этот момент является контейнером плохой части самого пациента. Мне уже была знакома такая последовательность в работе с этим пациентом, и я был готов к тому, что сессия, закончившаяся подобным образом, повлияет на последующую. Так и случилось; последующая сессия, которую я сейчас описываю, показала, что я был прав в интерпретации поведения моего пациента как попытки отделить от меня плохие части самого себя до того, как он перейдет к основной части сессии - поглощению лечения. Галлюцинации и фантазии того, что посредством чувств можно извлекать и принимать, указывают на тяжелое нарушение, от которого страдает пациент, однако я должен отметить и положительный аспект данного симптома, который отсутствовал ранее. Расщепление, использование органов чувств для удаления и галлюцинации применялись пациентом для того, чтобы излечиться, следовательно, их можно охарактеризовать как созидательные действия. Сопоставление данной сессии и более ранних встреч дает более полное их понимание. Во-первых, в последнем случае имеется последовательность, доля интеграции, что отсутствовало в более ранних сессиях. На это указывают даже бессвязные предложения. Причудливый роботоподобный синтез физических движений, где пациент и аналитик взаимосвязаны как заводная игрушка, соединяет два объекта, хотя эти отношения и лишены жизни. И, наконец, это расщепление похоже на описанное Мелани Кляйн отделение плохой груди от хорошей груди, любви от ненависти. Этот пациент уже пытался соединить объекты, по крайней мере, три с половиной года назад. Они соединялись с такой силой, что это разъединение и соединение можно описать в терминах ядерного взрыва. Наконец расщепление, которое я наблюдал на протяжении всего анализа, начало менять характер, и было достигнуто в описанном мной примере с определенной долей аккуратности, с учетом физической структуру и функций, что вызывает сомнения, объясняется ли это явление, рассматриваемое как историческое развитие анализа пациента, все еще естественными свойствами самого процесса. Фрейд не придавал особого различия понятиям расщепление и диссоциация («Несколько размышлений по сравнительному изучению органического и истеричного движущего паралича»). Я считаю, что явление, наблюдаемое мной у данного пациента, а также у ряда других пациентов с серьезными нарушениями, лучше будет описать термином «расщепление» в том понимании, которое использовалось Мелани Кляйн, а понятие «диссоциация» использовать в применении к менее тяжелым случаям. Первичные процессы расщепления, проявляемые данным пациентом, были очень сильными, порождающими мелкую фрагментацию и сознательно создающими сепарацию, которая происходила в полной противоположности с естественными границами между одной частью психики, или одной функцией психики, и другой. Диссоциация же протекает мягче, соблюдая естественные границы между целостными объектами и фактически следуя границам раздела, совершая сепарацию; диссоциативный пациент поддается депрессии. Мне также кажется, что диссоциация ставит под вопрос зависимость от предсуществования элементарной словесной мысли, что, скорее всего, подразумевалось в утверждении Фрейда, что «это общая мысль органов и всего организма в целом, задействованная при истеричном параличе». Если мне понадобится сделать акцент на развитии в истории анализа пациента, то я буду употреблять термин «расщепление»; а термин «диссоциация» - при описании более легкой формы, имеющей отношение к не-психотической части личности.

 

Надеюсь, вам стало ясно, что речь идет о психотическом пациенте, достигшем того уровня развития, когда стали проявляться творческие импульсы, которые могут быть определены как мотивы в ментальном механизме, который в начале анализа был полностью подчинен желанию разрушения.

 

В данном случае я не стал давать пациенту разъяснений, приведенных в этой статье. Как я уже сказал, ему на тот момент был хорошо известен тот факт, что он не знает точно, является ли определенное ощущение признаком того, что что-то поглощается им или признаком того, что что-то было вытеснено или вытесняется им самим. Для того чтобы показать некоторые сложности в интерпретации, я сейчас приведу эпизод одной из предыдущих сессий, где наглядно проявляется природа галлюциноза. Я указал пациенту на тот факт, что когда он сказал - с явными признаками страха преследования – «слезы накатываются на глаза», он имел в виду, что слезы накатываются на его глаза извне и должны ослепить его. После чего он сел и уставился на противоположную стену, почти в той же манере, что и в случае вытеснения объекта в правый угол комнаты. Мне показалось, что эвакуация закончилась, и он сказал: «Человек сказал мне, что быть в депрессии – это хорошо». Я был полностью уверен, что этот человек – я, и что то, что он услышал, он услышал от «меня», но я не был полностью уверен, чтобы дать верную интерпретацию, и я сказал: «Я полагаю, Вы видите этого человека сейчас перед собой». Он ответил: «Темно. Я ничего не вижу. Я заперт». Этот ответ может вас озадачить, так же, как он озадачил и меня, пока я не осознал, что в момент, когда психотические механизмы выходят на передний план психической деятельности, пациент думает, что я использую такие же механизмы и принципы мышления. Осознавая этот факт, я понял, что пациент думает, что я видел человека, которого видел он. Как я уже где-то объяснял, странные объекты, которые, как кажется психотической части личности, окружают ее в момент, когда проективная идентификация сверхактивна, всегда состоят из различных элементов, один из которых – это часть личности самого пациента. Следовательно, если я видел этого человека, то я своими глазами поглотил часть личности пациента, которая смешалась с этим объектом. Сейчас я привожу детальное описание клинического проявления психоза, ранее описанного Мелани Кляйн и подтвержденного Гербертом Розенфельдом. Ему я сказал, что он чувствует, что часть его самого была с жадностью проглочена моими глазами, которые поглотили не только человека, которого он видел, но и часть его самого.

 

Хотел бы вернуться к сессии, которую я использую как основной источник клинического материала для данной статьи: я продолжу описание с момента, когда я интерпретировал галлюцинации как попытку совладать с опасными частями личности. Я уже сказал, что пациент снова замолчал после того, как произнес несколько несвязных предложений. В то время как я давал интерпретацию, я заметил у него несколько судорожных конвульсивных движений в основном в верхней части тела. Казалось, что каждый произносимый мной звук им воспринимался как удар ножом от меня. Я акцентировал на этом внимание и сказал, что он чувствует, что что-то плохое насильно проталкивается в него частично мной, пытающимся, как он думает, избавиться от объекта, который он оставил внутри меня, и частично им самим, несмотря на все предосторожности, которые он предпринял, почти полностью отказавшись от пищи. Хотя ему больше не хотелось быть жадным, его жадность не исчезла, так как теперь это было похоже на то, что он не имеет над этим никакого контроля.

 

Я не стал объяснять, почему упомянул о жадности, так как полагал, что пациент к тому моменту хорошо осознавал, благодаря уже проделанной работе, что использует глаза как орган поглощения, чтобы насытить свою жадность, несмотря на то, что его объект избегал физического контакта в целях самосохранения. В данном случае мои предположения оказались верными, однако я часто убеждался, что верные предположения, которые давали мне возможность воздержаться от излишне детализированных интерпретаций, оказывались за пределами понимания пациента до тех пор, пока у него не появлялось способность к интеграции.

 

Конвульсии прекратились, и он сказал: «Я нарисовал картину». Его последующее молчание означало, что в моем распоряжении оказался материал для следующей интерпретации.

 

Элементы картины, которую он нарисовал, нужно было искать в общем объеме материала, но для интерпретации я определил лишь один аспект, а именно то, что я обозначил как концентрацию на плохом объекте, который он извлек из меня и мгновенно поместил в правый угол комнаты. Моя задача состояла в том, чтобы рассмотреть все события сессии вплоть до этого момента, как если бы это был палимпсест, на месте которого я должен был определить иной образец, чьи контуры были перепутаны с тем, чему я уже дал интерпретацию. Прежде чем перейти к рассмотрению этого образца, я дал пациенту интерпретацию аспекта, на который я обратил ваше внимание. Пациент играет доминирующую роль и проявляет – с необычным усилием и настойчивостью – уверенность в своей возможности сообщать вещи, которые он считает важными, человеку, который, как он считает, может их принять. Но, как я уже сказал, я стал к тому же и частью той картины, которую он нарисовал, когда он сделал меня и себя двумя заводными механизмами, находящихся во взаимной, но безжизненной связи. Он ответил: «Соседское радио не давало мне спать всю ночь». Я знал, что сильное чувство преследования у него ассоциировалось со всеми электрическими приборами. Я сказал, что ему кажется, что его атакует электричество, которое, как ему кажется, было похоже на жизнь и секс, которые он извлек из тех двух объектов, которые он вытолкнул из себя, когда рисовал картину. Он сказал: «Верно». И отметил, что не знает, что произойдет после сессии, которая на этом и закончилась.

 

Такую сессия, как и несколько других, где достигался подобный уровень интеграции, пациент называл «хорошей сессией», и в какой-то степени это можно считать обнадеживающим подтверждением той оценки, которую я сам был склонен дать. Но я заметил, что после таких сессий шла череда «плохих» сессий, когда казалось, что пациент возвращался в практически неконтактное психическое состояние и выдавал материал, который, на мой взгляд, почти не возможно было интерпретировать. Его озабоченность тем, что произойдет после сессии, была частично связана с его собственным осознанием этого. Ему была не по душе перспектива потерять то, что он сейчас определил как покладистое состояние, а именно, дополняющее его желание сотрудничать. Работа над этим раскрыла ряд сопутствующих причин таких, как ненависть и зависть пациента или аналитика или же содействие обоих для успешного достижения результата; сотрудничество как метод искупления вины; или же искупление вины, будучи вовлеченным в так называемое дружеское сотрудничество, воспринимаемое пациентом как сексуальный акт. В описанной мною сессии особо ярко прослеживается последний пункт в частности в том, что касается намека в моей интерпретации на существование сексуальной связи, хотя и отрицаемой.

 

Последующую сессию по ряду показателей можно назвать «плохой» сессией, но я расскажу о ней, так как она дает ответы на ряд волнующих вопросов. Очень трудно описать такую сессию, так как невозможно делать пометки длинных кусков вербализации, смысл которой, если таковой имеется, мне не понятен. Но я готов поручиться за достаточную точность моего изложения поведения пациента, которое мне удалось интерпретировать.

 

Пациент вошел, окинул меня быстрым взглядом, дождался, пока я сяду в кресло, и лег на кушетку без лишних разговоров. Он сказал монотонно: «Я не знаю, сколько мне удастся сегодня сделать. В сущности, вчера я сделала очень много». После этого он стал рассеянным, а его речь сбивчивой. Такое начало было обычной прелюдией «плохой» сессии. Он продолжил: «Я действительно тревожусь. Немного. Хотя, я думаю, это не имеет значения». Речь вдруг стала еще более несвязной, он продолжил: «Я попросил кофе. Казалось, она расстроена. Это, наверное, был мой голос, но это был и хороший кофе. Не понимаю, почему он мог бы мне не понравиться. Когда я проходил мимо конюшен, мне показалось, что стены вспучились. Позже я вернулся, но все было в порядке». Он сказал еще что-то, я не смог разобрать. Он продолжал говорить еще минут пять или чуть больше, запинаясь, с небольшими паузами. В целом пример, который я привел, едва ли можно назвать репрезентативным, кроме того, что ссылка на кофе и конюшни имели к этому времени в анализе много ассоциаций как для меня, так и для пациента, но остальной материал не имел какого-либо известного мне ассоциативного значения, дающего возможность понять, что бы это для него значило.

 

Как я уже сказал, я был знаком с подобным поведением пациента. Такое, как правило, случалось на ранних стадиях анализа после «хорошей» сессии, но сейчас я бы хотел остановить на этом моменте сессии, чтобы уточнить природу проблемы, с которой я столкнулся. Хотя из приведенного мной примера явно и не заметно, но данный пациент мог произносить связный текст. В течение прошлого года он ни разу не показал мне, что способен дать психоаналитический анализ своего эмоционального опыта с глубоким проникновением в сущность своего психического состояния и пониманием проделанной за годы анализа работы. Это произошло в ответ на интерпретацию, которая в его понимании была несерьезной, но это доказало, что в действительности он многому научился и мог это использовать. Трудно найти лучший контраст, чем состояние психики после этой вспышки и его обычное психическое состояние, в котором он и противостоял мне на данной сессии. Казалось, что все ранее данные мной интерпретации необходимо было представить снова, но в тоже время было понятно, что все эти интерпретации ничего нового ему не скажут. К тому же его ответ на данную мной интерпретацию доказал, что я не ошибался. Я указал на то, что он показывает мне, как «много» он мог сделать, но не стал упоминать о качестве. Он ответил, что поставил свой граммофон на кресло, и это было его способом показать, что моя интерпретация сочетала черты хорошо знакомой ему грамзаписи и дефекации. Вскоре после этого, у меня появилась причина считать, что этот ответ не был обычной критикой. Я не любил повторять интерпретации, которые, я был уверен, он мог дать сам, но, несмотря на это, были пограничные случаи, когда требовалось повторение. Мне казалось, что источник моих объяснений иссяк, и я больше следил за причинами, которые возвращали пациента к тем образцам поведения, которые опровергали эффективность аналитического подхода к его проблеме. Что-то должно было произойти, но что? Я обратил его внимание на то, что у него сейчас, как он называет это, «плохая» сессия, и что для этого должна быть причина. Казалось, что он воспринял информацию, но не дал никаких объяснений, и мне не удалось обнаружить причину в его материале. Причиной, которая не сразу пришла мне в голову, но которая в свете последних событий могла бы привести меня к некоторому пониманию материала, мог быть увиденный пациентом сон.

 

Пациент начал периодически приносить мне свои сны. Это стало происходить сравнительно недавно, примерно месяца три-четыре, но в отсутствие ассоциаций у меня не получалось продвинуться вперед за рамки ряда простых предположений как то, что он хотел сказать мне что-то важное или же он считал, что я тот человек, который поймет их.

 

Сейчас я не могу сказать, что именно на сессии первым навело меня на мысль, что пациент галлюцинирует. Могло быть так, что он манипулировал анализом и мной, и я больше не был самостоятельным объектом, а считался им галлюцинацией. Подозрение появилось в тот момент, когда он сказал, что поставил свой граммофон на кресло, тем самым лишая меня жизни и самостоятельного существования в аналитическом кресле и рассматривая мои интерпретации как звуковые галлюцинации. Я не стал незамедлительно давать этому интерпретацию, но сказал, что, кажется, что он реактивирует психическое состояние, которое, как мы должны понимать, стало сейчас важно для него сохранять как хороший объект. В ответ он повернул голову и следил глазами, как если бы мои слова были видимыми объектами, которые двигались поверх его голову, чтобы отпечататься на противоположной стене. Такое поведение мне было знакомо еще на ранней стадии, к тому же я наблюдал его и у других пациентов. Родригез приводит пример подобного поведения у психотического ребенка. В более ранних случаях я интерпретировал его поведение, как если бы он видел мои слова как предметы и следил за ними глазами. Он расслабился, и даже как-то приятно удивился, и, видимо, согласился с тем, что видит мои слова как эвакуированные объекты в виде кусочков фекалий. Мне тогда показалось, что галлюцинации действовали успокаивающе при моих интерпретациях, которые казались преследующими объектами, и наблюдались безобидно проплывающими над головой. Я сказал ему, что он снова видит объекты, движущиеся над его головой, и напомнил ему о предшествующих случаях. На этот раз он заволновался и сказал: «Я проголодался. Лучше я закрою глаза». Он молчал, был очень взволнован и затем сказал, как мне показалось, извиняющимся тоном: «Я должен использовать уши. Кажется, я слышу все неправильно». Благодаря этой ассоциации я понял, что он не видит прямой связи между мной и противоположной стеной, как мне казалось раньше. Мои интерпретации им принимались ушами, но таким способом, который ему казался «неправильным» - а именно, мучительно и разрушительно. Если так, то мои интерпретации принимались им ушами, трансформировались и вытеснялись глазами. Это было так необычно, что мне понадобилась минута или две прежде, чем я догадался. И я представил ему следующую интерпретацию: «Вам, - сказал я ему, - кажется, что ваши уши пережевывают и разрушают все, что я вам говорю. Вас это так беспокоит, что вы тут же пытаетесь избавиться от этого, вытесняя куски через глаза». Я напомнил ему о том, что когда он жадно хотел что-либо поглотить, он это делал глазами, так как его глаза могли достать до такого объекта, до которого он никогда не смог бы дотянуться ртом. Я продолжал: «Сейчас вы используете глаза по обратной причине, а именно, отбросить разбитую на куски интерпретацию как можно дальше от себя». Пациент выглядел сильно напуганным, но когда он согласился, в его голосе послышалось облегчение. Я обратил его внимание на этот страх. Он ответил, что слишком слаб, чтобы продолжать: «Я затухаю». Я предположил, что он боялся меня, так как ему казалось, что он разрушает меня так же, как и мои интерпретации, а также боялся того, что интерпретаций недостаточно для того, чтобы его исцелить. Эта интерпретация подтолкнула его к ассоциациям. Они были схожи с ассоциациями в начале сессии, однако имелось и отличие.

 

Он сказал, что видел в Д--- картину. На ней был пенис. Он пожаловался на то, что испортил картину, сделав ее приятной вместо ужасной. Затем он сказал: «Все звуки превращаются в предметы, которые я вижу вокруг». Я дал интерпретацию, что он снова превращает мои интерпретации в звуки и далее эвакуирует их своими глазами, чтобы видеть их как объекты его окружающие. Он ответил: «Тогда все вокруг меня создано мной. Это мания величия». После паузы он сказал: «Мне очень нравится ваша интерпретация». Здесь я хотел бы добавить, что с тех пор я стал замечать, что пациенту было присуще выказывать признаки галлюцинаций, получая интерпретацию, которая по каким-то причинам была ему неприятна. Лежа на кушетке, он вытягивался вперед, как если бы что-то искал в дальнем углу комнаты. Становилось понятно, что это были частые повторения описанного мной механизма. Позже я сделаю несколько предположений о скрытом смысле этой замены отрицанию.

 

На данном этапе его ассоциации стали менее последовательными. К сожалению, я не могу представить точный материал, по причинам, которые, как я надеюсь, очевидны. Ассоциации представляли собой части предложений, несвязные ссылки на, как мне кажется, реальные события, и определенное количество материала, который имел для меня смысл, так как уже возникал на предыдущих сессиях. На протяжении немалого времени мое внимание было приковано к этому параду ассоциаций, которые по ходу рассказа сопровождались необычными комментариями, о том, что он чувствует. Когда это стало бросаться в глаза, я заметил следующий паттерн: ассоциации, ассоциации, ассоциации, «определенно немного обеспокоен», ассоциации, ассоциации, «да, немного подавлен», ассоциации, «сейчас немного обеспокоен» и т.д. Его поведение было удивительным, но по окончании сессии мне так и не удалось понять, что происходит. Я сказал, что мы не знаем, почему исчезла его аналитическая интуиция и понимание. Он сочувственно ответил: «Да». Если бы одно слово могло означать «и я считаю, что ваша интуиция тоже, должно быть, исчезла», то под его «да» в данном случае это и подразумевалось. Следующую сессию он начал в деловом тоне, к которому прибегал только в редких случаях, когда говорил рассудительно и связно. «Мне приснился странный сон, - сказал он, - день или два назад». Во время этого короткого сообщения его голос стал понурым, а по окончании от его делового тона не осталось и следа. «Вы там были», - добавил он. Было понятно, что об этом сне я больше не услышу, по крайней мере, на этот раз, и что ассоциаций к нему не будет. Я не был особо этим обеспокоен, так как к этому времени уже сделал кое-какие выводы о природе психотических снов. Я заметил, что требуется не мало работы, прежде чем психотический пациент вообще расскажет о сне, и даже если он это сделает, то ему кажется, что все, что нужно было сделать - это заявить о самом факте, что ему приснился сон. Мне казалось, что он ждет, чтобы я что-то ему сказал. Мне было не понятно, почему пациент называет свое переживание сном, и каким образом он отличает его от других своих переживаний, которые, хотя он и описывал их мне в разной форме, но, в целом, казались галлюцинациями. Я пришел к выводу, что пациент имел в виду, что это было что-то, что произошло с ним ночью, когда он был в постели, и, скорее всего, когда он спал. Я видел, что у «снов» много общего с галлюцинациями, поэтому реальное галлюцинирование в моем кабинете могло бы пролить свет на понимание психотического сна. Исходя из того, что я уже сказал о галлюцинациях, будет ошибкой считать, что, когда психотический пациент говорит о том, что ему снился сон, то он считает, что его перцептивный аппарат занят вытеснением чего-либо и что сон – это эвакуация из его психики, абсолютно аналогичная опорожнению его кишечника. Пациент не может рассказать о сне, прежде чем будет проделана большая аналитическая работа, и он и не смог бы проделать эту аналитическую работу без чувства того, что если он отдает сон, то в какой-то момент времени он должен был его поглотить. Одним словом, для психотика сон – это эвакуация материала, который был поглощен в часы бодрствования. Чтобы психотический сон можно было передать, он должен стать достаточно последовательным, а для этого требуется большая работа. Иначе я сомневаюсь, можно ли считать, что он связан каким-либо образом с воспринятыми объектами, после же проделанной аналитической работы я полагаю, что связь всегда есть. Принимая это во внимание, попытка понять сон пациента становится проще. Есть еще один момент: почему пациент говорит, что ему приснился особый сон? Я надеялся, что эта сессия поможет мне это понять. Между тем я сказал, что этот сон вместе с «хорошей» сессией стал причиной, которую мы не нашли, но которая вернула пациента к психическому состоянию «плохой» сессии. Он ответил: «Я в бешенстве». Раньше он называл психическое состояние, в котором доминировали галлюцинации, расщепление, проективная идентификация и спутанное сознание, «бешенством» или «безумием». Я никак это не прокомментировал, но сам использовал термин «бешенство» в случае, если требовалось незамедлительно указать на это запутанное состояние. Так я сделал и сейчас. «Мне кажется, - сказал я, - что вы приходите в бешенство, когда вы отрицаете мои интерпретации, поглощая их и тут же от них избавляясь. Вам, наверное, показалось, что они как-то связаны с особым сном. Почему вы дергаетесь?»

 

Я задал этот вопрос, так как пациент начал нервно подергиваться. Он ответил, что не знает: «Мои мысли двигаются слишком быстро».

 

Каждый раз, когда пациент вел себя подобным образом, по крайней мере, на последних стадиях анализа, я вспоминал об описаниях Фрейдом моторной активности до установления принципа реальности, направленной не на изменение окружающей среды, а на освобождение «психического аппарата от накопившегося раздражения». Я сказал, что это был его способ выразить свои чувства. «Как если бы улыбнуться», - сказал он. Подергивание прекратилось, и он начал давать ассоциации, которые повторяли модель, похожую на ту, что я наблюдал в конце предыдущей сессии. Все еще думая над тем, почему пациент назвал свой сон особенным, я слушал его несвязные ассоциации, сопровождаемые для меня комментариями в виде «обеспокоен», «немного обеспокоен» и «подавлен». Через какое-то время мне показалось, что я уловил паттерн. Поток его ассоциаций был похож на затянувшееся опорожнение; какие-то фразы были едва различимы, что-то произносилось более-менее отчетливо. И хотя я не мог быть полностью уверен, мне показалось, что его замечания о тревожности ассоциировались с более фрагментальным материалом, а его замечания о подавленности – с частями, которые произносились четко. Я сказал: «Ваш сон напугал и расстроил вас, когда я появился в нем, вам показалось, что я реальный человек, которого ваш рассудок поглотил и теряет во время сна. Это заставило вас думать, что во время анализа вы алчно разрушаете реального человека, а не просто предмет». Он сразу стал говорить довольно осознанно о том, что запланировал навестить своего брата. Я обратил его внимание на перемену в его поведении после того, как я дал интерпретацию его сну. Он ответил: «Какому сну?» А затем, словно пытаясь скрыть свое смущение, сказал: «Ах, да. Я, должно быть, забыл». Но мне показалось, что он так и не вспомнил о сне. Чуть позже он сказал, что ему кажется, что он делает успехи, но чувствует себя очень подавленным, и не знает, почему. Работа в последующие две недели подтвердила, что мои догадки касательно его сна и моих интерпретаций были верны. Я убедился, что появление целостных объектов в снах и где-либо еще – это одновременно и признак прогресса и предшественник депрессии, которая может стать опасно глубокой, если не найти ее источник. «Особенностью» сна психотика является не его иррациональность, непоследовательность и расщепление, а обнаружение объектов, которые пациент воспринимает целостными, а значит, они могут послужить причиной для появления сильного чувства вины и депрессии, которое Мелани Кляйн обозначила, как начало депрессивной позиции. Их присутствие воспринимается как доказательство того, что разрушен реальный и значимый объект. Немедленное обращение к расщеплению, как было мной описано на примере потока ассоциаций с комментариями пациентом его чувств, не приносит настоящего облегчения, так как просто заменяет преследующий страх наводящей ужас депрессией.

 

Есть два опасных момента в описываемой мной ситуации. Розенфельд описал поведение пациента, собирающего фрагменты в целостный объект, когда сложившаяся последовательность фрагментов так сильно расстраивает пациента, что приводит к незамедлительной взрывной, более мелкой фрагментации. Я подтвердил его выводы в своей работе «Заметки о Теории шизофрении», и сейчас расскажу о явлениях, о которых говорилось в статье, для сравнения с менее взрывоопасным, но все же рискованным преобразованием, описываемым мной на данный момент. Опасность, с одной стороны, здесь кроется в возможности суицида, а с другой стороны, в возврате к параноидно-шизоидной позиции, которой свойственно вторичное расщепление, которое накладывается на уже существующее тяжелое первичное расщепление, что отмечалось Мелани Кляйн как черты параноидно-шизоидной позиции. Кажется, что пациент, регрессируя с депрессивной позиции, восстает с еще большей ненавистью и страхом против тех частей, которые оказались способны соединиться, и скрупулезно их расщепляет; в результате возникает опасность столь мелкого расщепления, что репарация Эго представляется невозможной, а пациент соответственно безнадежным.

 

Я рассматриваю эту фазу преддверия и ухода от депрессивной позиции как критическую, не столько потому, что опасность суицида может перекрыть значимость ухода от параноидно-шизоидной позиции, а в частности из-за того, что вторичное расщепление – это неотъемлемый фактор ухода, и если его не обнаружить и не дать ему интерпретацию, то он может не только поставить под вопрос многообещающую динамику анализа, но и перевернуть весь процесс и привести к ухудшению, когда исцеление невозможно.

 

Понимание материала требует обращения к определенным сопутствующим процессам. В период, когда проводилась описываемая мной работа, пациент жаловался, что не может различить, что есть реальное, а что нереально, он не знал, что есть галлюцинация, а что нет. В своей работе «Отличие психотических личностей от не-психотических» я описал одно из следствий чрезмерного использования проективной идентификации как состояния, в котором пациенту кажется, что он окружен странными объектами, состоящими частично из реальных объектов и частично из фрагментов личности, и особенно из тех аспектов личности, которые Фрейд обозначил, как приводимые в действие принципом реальности в процессе нормального развития. Среди этих аспектов личности была и способность пациента к суждению. Жалобы пациента на то, что он не может отличить реальное от нереального, были последствием вытеснения из психики путем проективной идентификации его способности к суждению. Из теории, которую я после предложил на обсуждение, можно предположить, что среди тех странных объектов можно найти что-то похожее на способность к суждению. Исходя из моего опыта, я убежден, что эти особенные странные объекты можно обнаружить в том, что обычно называется «бред» пациента. В своей работе «Конструкции в анализе» (1937) Фрейд предполагает, что бред может быть «эквивалентом конструкций, которые мы строим в процессе аналитического лечения – попытками объяснить и исцелить…», хотя он отмечает, что при психозе они почти не эффективны. В ходе этого анализа мне показалось, что бред пациента обладает таким качеством, и что часть его бреда – это попытки использовать странные объекты в помощь терапевтической интуиции. Если это так, то можно проследить связь между бредом и галлюцинациями.

 

Я хотел бы закончить свое повествование двумя комментариями, которые я считаю весьма значительными. Первый касается природы описанного мной галлюцинирования. Эти галлюцинации больше сравнимы с истерическими галлюцинациями, описанными Фрейдом, нежели с психотическими галлюцинациями, которые имели место на ранней стадии анализа. Я бы сказал, что появление этих различий напрямую связано с ростом способности пациента переносить депрессию. Отличия между двумя типами галлюцинаций, истерическими и психотическими, прослеживаются в содержании. Истерические галлюцинации состоят из целостных объектов и связаны с депрессией; психотические галлюцинации состоят из элементов сродни частичному объекту. У психотического пациента встречаются оба типа галлюцинаций. Я бы хотел закончить настоящую статью, обозначив ряд ее особенностей. Во-первых, страх пациента совершить убийство во многом зависит от силы его веры в то, что он уже виновен в этом. Причины этой веры порождаются ассоциациями, пример которых я приводил в странном эпизоде, когда пациент присоединил меня к себе, и мы оба стали безжизненными автоматами. Не стоит забывать, что он чувствует вину за то, что извлекает жизнь, которая позднее становится преследующим объектом - радио, которое объединяет электричество, секс и саму жизнь. Из этого эпизода видно, как вина исчезает после обращения к преследованию жизнью, которая была разрушена. Во-вторых, страх совершить убийство усиливается осознанием пациентом степени влияния на него психического состояния и чувств, соответствующих данной стадии развития, что Фрейд обозначил как господство принципа удовольствия. Фрейд предполагал, что на этой стадии действия пациента направлены не на изменение окружающей среды, а в основном на освобождение психического аппарата от накопившегося раздражения, и поэтому представляют собой мышечные движения, сходные с теми, что проявляются при изменении выражения лица. Предположим, что в этом психическом состоянии пациент испытывает желание выразить чувство любви к девушке как к потенциальному половому партнеру. При этом ему кажется, что для достижения цели ему мешает чувство полового бессилия, сопровождаемое чувством ненависти и зависти к сексуальным родителям, которые, как ему кажется, обладают и лишают его возможности воспользоваться могущественной грудью или пенисом, которые делают их обладателя могущественным в любви. В таком состоянии он поглощен чувствами бессилия, зависти и ненависти, которые в дальнейшем усиливаются чувством фрустрации и неспособностью переносить эту фрустрацию. И ко всему прочему остается чувство невыраженной любви. Тут же появляется острая необходимость освободить психику от деструктивной ненависти и зависти с тем, чтобы выразить любовь к объекту. Отсутствие какого-либо импульса изменить окружающую среду наряду с желанием ускорить процесс из-за неспособности переносить фрустрацию способствуют появлению мышечных движений, характерных стадии господства принципа удовольствия; таким образом, пациент на собственном опыте убеждается, что такие действия помогают быстрее добиться своего, чем действия, направленные на изменение окружающей среды. Освобождение психики путем галлюцинаций усиливается мышечными движениями, которые очень похожи на грозный взгляд; мускулатура не просто меняет выражение лица на жестокую ненависть, но и активирует и реальное намерение совершить убийство. Последующее действие, следовательно, необходимо понимать как идеомоторную активность, которая воспринимается пациентом как описанное мной создание странных объектов. Ему не кажется, что он изменил окружающую среду, но он чувствует, что сейчас может любить свой объект без противоречивых чувств бессилия, ненависти и зависти. Такое облегчение не долговременно. Данное описание близко к психическому состоянию, о котором с ужасом осознает пациент в не-психотической части личности. Это усиливает его страх дальнейшего прогрессирования, которое может привести к установлению им любовной привязанности, от чего возрастет желание выразить свою любовь, что далее приведет к неспособности переносить фрустрацию, фиксированную существованием деструктивных импульсов, а потом к поглощению психотической частью его личности, где только он сможет найти механизмы, которые поспособствуют мгновенному решению проблемы, образовавшейся из-за наличия нежелательных эмоций. Пациент боится опасности, и есть основания ее бояться. В аналитических терминах это можно описать следующим образом: он хочет любить. Будучи неспособным к фрустрации, он прибегает к изничтожающему нападению или к символической атаке как к возможности освободить свою психику от нежелательных эмоций. Атака – это только внешнее выражение выталкиваемой проективной идентификации, посредством которой его изничтожающая ненависть вместе с частями его личности рассеивается на окружающие его реальные объекты, включая членов общества. Он чувствует себя свободным для любви, но окружен странными объектами, каждый из которых состоит из реального человека и предметов, разрушающей ненависти и кровожадного сознания. Картина осложняется тем, что, хотя и можно сказать, что пациент освободился для любви, по крайней мере, в намерении, но разрушительность взрыва лишает его чувства любви.

 

Из всего мной вышесказанного становиться ясно, что в случае, когда пациент совершает реальное нападение, возникает сложная ситуация, которую для лучшего понимания можно разбить на следующие элементы. Первое, использование пациентом всемогущей фантазии как средства достижения любви своего объекта. Второе, внешняя манифестация, которая по существу, хотя и без желания на то пациента, оказывает влияние на окружающую среду и случайно дает аналитику материал, на основании которого он строит свои интерпретации. Третье, крайний случай, реакция общества на внешнюю манифестацию, которая сама по себе сложная, состоящая помимо иных элементов из психотических реакций типичных бессознательному сговору при восприятии проективной идентификации одним из его членов. Четвертое, использование проективной идентификации вместо вытеснения, на это я ссылался 6 октября 1955 года, что предполагает слабую способность к отрицанию, что проявляется в деструктивных атаках на перцептивный аппарат, и использование перцептивного аппарата, от которого он сам не может избавиться, для вытеснения нежелательных раздражителей по мере их появления. Попытка самому избавиться от своего перцептивного аппарата приводит к компенсаторной гипертрофии чувственных ощущений, например, дистанционное восприятие лорда Адриана. Пятое, опасность того, что в ходе анализа пациент станет неизлечимым из-за непроанализированного ухода от депрессивной позиции в параноидно-шизоидную позицию, в ходе чего вторичное расщепление накладывается на первичное расщепление, характерное его первоначальному переживанию параноидно-шизоидной позиции; опасность заключается в мелкой фрагментации, которая является результатом возобновленного расщепления, и как следствие невозможности восстановления. Шестое, связь депрессии с видимостью того, что пациент считает целостными объектами в материале, вытесненном из его личности. Седьмое, понимание аналитиком того, что галлюцинации случаются чаще, чем он это осознает, и того, что при двойственности ощущений объект для пациента может быть скорее экскрецией, или, как мы это называем, галлюцинацией, чем чем-то, существующим независимо от него. Ярким примером тому может быть ситуация, когда у пациента двоиться в глазах, когда он смотрит одним глазом. Восьмое, связь сверхактивного вытеснения и бреда величия.

 

Этот итоговый список может послужить основой для дальнейшего исследования, которому я положил начало, попытавшись подробно рассмотреть галлюцинаторный процесс, и надеюсь, мне удалось доказать его значимость.

 

 

 

Психоанализ  |  Доклад "Бизнес структура сквозь замочную скважину"  |  Кризис: спасение утопающего – дело рук самого утопающего  |  О галлюцинациях, У. Бион  |  On hallucination  |  Деньги. Инвестиции. Стресс  |  Контроль. Свобода. Дисциплина  |  Почему финансовый кризис был неминуем  |  Двойная ориентация нарциссизма  |  Нарциссизм. Понятие и термин  |  Психология старения  |  Сила любви
 

 

Запись на консультацию:

 
+7 (926) 521-36-24 
Skype: elenaurb1
 
 

Не зарегистрирован


Вход
Забыли пароль?
Регистрация

Детский интернет 

 

  

 Мечтариум

 

  

 

 

 

Rambler's Top100

Медицинская доска объявлений. Каталог сайтов и досок объявлений.

Психология 100

Психотерапевтическая группа · Английский язык · Новое на сайте · Карта сайта · Контакты · С душою о разном
Урбанович Елена Владимировна, все права защищены.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS